Я думаю

Памяти моей бабушки

Fri, 20 Jul 2007 07:44:21 GMT

Кто эта толстая седая жаба в зеркале? Столько лет я такая, но все никак не привыкну к себе. Пинцетом выщипываю жесткие волоски из подбородка, на лбу выступили капельки пота, кожа дряблая и морщинистая. Руки в пигментных пятнах, пожелтевшие ногти. Когда-то я была женщиной, про которую говорили: «Шикарная! Красивая! Привлекательная!» А сейчас, где та женщина? Куда она ушла? Я ли была ею, или она стала мной? И нет больше ожидания будущего. В будущем не осталось для меня ничего, кроме смерти. Как не прискорбно. Как там мой далекий М.М.? Писем нет уже пол года. Возможно, он уж никогда больше не напишет. М.М... Какой он сейчас, тот мальчишка с оттопыренными ушами, который смотрел на меня в зеркальце с передней парты в пятом классе и кидал мелкие камешки мне под ноги, когда я шла домой со школы. Мы не виделись двадцать лет. Только письма. Никто не поверит в такую любовь ко мне, пронесенную им через всю жизнь. Но она же была.

Надо брови подкрасить сегодня, совсем выцвели. Как научиться не замечать свои ноги в сеточке вен? Растоптанные за семьдесят пять лет ступни? Никому я не нужна, даже себе самой. Меня хотят убить, я точно знаю. Я мешаю той женщине с черными глазами и той девице, к которой бегают парни и разрисовали уже весь подъезд. Я всем мешаю. Занимаю комнату, сижу тут безвылазно, а они могли бы водить сюда мужиков. Надо попросить девочку накрасить мне ногти. Слишком они страшные, как у собаки: толстые, загнутые и желтые.

Лето. На улице жарко и пыльно. Открыто окно и дует сквозняк. Было так же жарко, когда я приехала в Москву, погостить на несколько дней. В каком-то там году. Не буду вспоминать в каком, иначе сейчас заплачу. Я была стройная и молодая. С длинными волосами. Вышла из вагона, а меня уже ждал С.. Мы обнялись и поцеловались. И поцелуй тут же отозвался внизу живота теплом. Нас обходили люди с чемоданами, пакетами и сумками, недовольно бубнили что-то под нос, если мы оказывались на их пути, иногда задевали, а мы так и стояли обнявшись. И потом было несколько дней на протяжении, которых мы постоянно всем лгали, потому что к тому времени мы оба уже были не свободными людьми. Жили в гостинице, занимались сексом и гуляли. Так вот это все, я помню плохо. В виде хронологических записей, без чувственной подоплеки. А тот поцелуй на перроне в толпе людей помню очень хорошо. Помню горячие, чуть влажные губы, и язык. И его дрожь. Свое теплое оцепенение. И его запах. И выпуклую грудную клетку под тонкой рубашкой, под своей ладонью. А ведь С., сейчас уже вероятнее всего нет в живых, он был старше меня. Мужчины живут меньше женщин. Какой смысл у всего этого? Волосы поседели и поредели. Половина зубов: вставная. Меня хотят убить. Вчера подсыпали в суп мышьяк, я почувствовала и не стала есть. Почему они не могут оставить меня в покое и уйти? Мне уже немного осталось, я знаю. Я бы умерла спокойно.

Телевизор работает. Показывает мне разных, веселых, счастливых людей, которые любят друг друга и уважают. Красивых женщин и мужчин. Молодых и полных желания. Которые, чего-то ждут. И что-то потребляют. Потребляют жизнь. Пьют ее жадными ртами и сильными телами. А мы уходим. Николаша уже ушел давно. Пятнадцать лет назад. Если бы он знал, что сейчас происходит со мной. И во что я превратилась. Один муж. Несколько мужчин. Вот все, что у меня было. Вот все, что осталось светлого в памяти. Я сижу в шелковом халате, с драконом на спине, на пуфике перед зеркалом. В соседней комнате ходят они. Ненавидят меня. И я тоже их ненавижу. За подернутые страхом и злостью последние годы.

По телевизору идет кино про собачку. Белую, пушистую, добрую собачку. Она потерялась из дома. Ее ищет хозяйка – маленькая девочка. Она так расстроена пропажей своего маленького друга. Умилительная история. У меня тоже когда-то была собачка. Я все таки не выдерживаю и начинаю плакать. Может из-за собачки. Может из-за невыносимой жары. Может из-за тоски по тому, что уже никогда...

Я лежу на полу. Не могу дышать. Слышу свой хрип. Ко мне в комнату вбегает девочка. У нее длинные светлые волосы и голубые глаза. Ей двадцать лет и тело ее полно сил и светлых желаний. Сколько мужчин посетит ее еще? И будет ли у нее такой поцелуй на перроне, как был у меня?

- Мама, бабушке плохо совсем! Вызывай «скорую»! – кричит девочка. О чем это она? И кто она такая? Моя внучка? Дочь? Или может это я сама? Я смотрю на нее и улыбаюсь. И девочка начинает удаляться от меня. В разноцветном круговороте вижу в центре ее взволнованное лицо и тонкую фигуру. Девочка все уменьшается и уменьшается, и ,наконец, исчезает совсем.

Любовное настроение

Tue, 19 Jun 2007 11:27:25 GMT

Стою посреди каюты в трусах и короткой майке. Пока еще плохо вижу, но осознаю, что занавески открыты, за обзорным окном неспешно ходят люди, и мы уже плывем. А, да. Телефон. Я говорю по телефону. Да, и он меня разбудил. А время пять часов пополудни. И рядом с кроватью скромно стоит понурая, пустая бутылка из-под пива. А на столе полный бардак. Баночки, карандашики, шнуры, зарядные устройства, таблетки. Голова ватная. И еще досматриваю сон. Там что-то было про красивую любовь и прогулки по горам, держась за руки.

А в трубке твой голос. И очень четко чувствуется твое состояние. Тебе будто выстрелили в сердце. И боли нет. Только кровь идет и идет. И обескураженность. И ты расстроен. Но улыбаешься. И набираешь мой номер, чтобы разбудить меня. Вытащить меня из моего сладкого, полупьяного сна и сказать, что тебе плохо.

За бортом плюс двадцать пять. Вода плещется в спокойной неге. И виден далекий, заросший низким кустарником берег. И баржа проплывает мимо. И солнце, яркое и торжественное озаряет все это, с достоинством и древним самообладанием. А я слушаю твой голос и что-то говорю сама.

-Да –да... Мы плывем. От Свирьстроя только что отплыли. Что случилось? Ты мне скажи.

И неприятно ноет под ложечкой. Наверно, это и есть душа. И будто все рушится и тянет за собой из эйфории вниз, к липкой и теплой тоске. А ты ничего не объясняешь, но мне и так все понятно. Тебе плохо. И ты делишься со мной частью своей грусти. Разучиться бы, принимать на себя удары, предназначенные другим!

В окно врывается свежий, пахнущий водорослями ветер и гладит меня по голым ногам. Что-то там было такое в этом сне радостное и светлое, неуловимое. То, что уже навсегда потеряно и никогда не вернется. И между нами тысячи километров. И множества судеб. Разных. Создающих и ломающих нас. И у каждого своя жизнь. Но твой голос звучит в моей голове, и каждое слово вонзается в мозг острой иглой. И я понимаю, что ничем, совсем ничем не могу помочь тебе. И внутри что-то обрывается, будто гитарная струна. И хочется заплакать, как в детстве, безудержно и сладко. Но я говорю тебе «Пока!» и беру сигарету. И так стою посреди каюты, в трусах и короткой майке и курю. А на трусах сзади вышито розовое сердце с желтым, шелковым бантиком. И когда я вспоминаю об этом, я улыбаюсь и думаю, что все хорошо. И весело. И вечером меня ждет фантасмагория. А наши жизни никогда не соединятся в одну.

Другой способ

Fri, 15 Jun 2007 06:24:57 GMT

Сигарету к губам. Пауза. Затяжка. Струйка дыма. Неспешная и завивающаяся. Откинулась на спинку кресла. Мягкие объятия.

-Вот что я думаю. По этому поводу.

По всем поводам сразу. Почему-то душа, работая на износ, все никак не износится. Рвется в клочья и опять срастается. Все это ерунда. Шампанское. Джин. Поцелуйчики и руки, шарящие под рубашкой. Это всего лишь попытка думать о себе и о своей жизни лучше, чем они есть на самом деле. Попытка представить все так, будто на самом деле тебе так безумно весело и интересно жить.

Почти неуловимое движение справа и шуршание бумаги. Пауза.

- Я вчера смотрела фильм. Я не знаю, как он называется. Там одна грустная женщина рассказывала мужчине по телефону свои планы на неделю. «В понедельник у меня абонемент в бассейн с Машкой. А во вторник я иду на собрание. А в среду ...» В общем, она так и не встретилась с тем мужчиной. Она была безумно занята. И в голосе ее звучала такая вселенская тоска, сквозь которую, однако я услышала другой монолог: «Я хочу кутить, весело и без оглядки. Я хочу пьянствовать всю ночь. Танцевать на барных стойках. Блядствовать. Лгать. Но я вбила себе в голову, что убивать жизнь можно только в бассейнах по абонементу. На собраниях. Это так хорошо, уничтожать отведенное тебе время, читая книги, созданные больными подагрой авторами, у которых было всего две женщины за всю жизнь, да и то проститутки. Это просто замечательно, думать о том, что соседи тобой довольны, потому что ты не кричишь по ночам и не слушаешь громко музыку. Хотя и то, и другое называется одинаково.» Я иногда думаю о том, что жизнь очень коротка. Но потом, понимаю, что длиннее она быть просто не может. Я и ее не знаю куда пристроить. Хочу одно, делаю совсем другое. Думаю третье. Выворачиваюсь. И обнаженным нутром опять натыкаюсь на колья неизвестности. Если вдруг в редкие моменты просветления, начинаешь осознавать, кто ты на самом деле, то потом все становится еще хуже. Ищешь в себе что-то светлое и глобальное. То ради чего ты и существуешь. А находишь одни животные инстинкты.

Зажигалка, ласкаемая пальцами. Резкое движение и за ним пламя. Сигарета с уже сдавленным фильтром. Уголек, растущий на ее конце. Мягкий привкус по рту.

- Смысл жизни в том, чтобы прожить жизнь. Это сказал кто-то умный. Очень умный. Нет больше никаких смыслов, хотя мы тщетно пытаемся их найти. Они не нужны. Я недавно была в океанариуме. Смотрела на рыб. Они тоже живут с нами на одной планете. И они другие. Некоторые из них видели меня. Реагировали на мои движения. Я поняла, что я это они. И они это я. Мы единое целое и судьба у нас, как не крути, одна.

Слеза по щеке. Наслаждение страданием. Полуулыбка. Смущенный взгляд. Проникновенно и таинственно. Легкое урчание кондиционера.

- Да. Спасибо. Всего доброго.

Зеленая бумажка из кошелька на стол.

- С вами так приятно идти по пути к завершению. Всего.

Дверь от себя. Горячий воздух в лицо. Пыльная листва. Автомобильная пробка. По раскаленному асфальту. За угол. И в темное помещение. Прохлада. Красивые бутылки с надписями на иностранных языках. Отражением в зеркале.

- Джин. Швепс. Соломинку. Благодарю.

Просто другой способ.

Тебе с Валаама

Fri, 08 Jun 2007 13:06:31 GMT

Мир обрушивается на меня всей своей тяжестью, проникает в самое мое нутро, и я растворяюсь в нем. Я не имею права страдать, будучи частью этого мира. И я не буду. Я словно одна из рыбок в стае, словно одна из птиц, бороздящих небесные просторы, словно травинка, которая пожухнет ближе к осени. Меня просто нет и я этот мир. Не думать, а просто быть. Быть как эта кошка, которая живет при монастыре. Брать все, что идет в руки, отметя условности человеческого бытия. Жадно пить свои ощущения. Целоваться с тобой на виду у всех и не ждать твоих писем. И купаться в твоем тепле. Но, потеряв его, не сожалеть, а находить тепло другое. В другом. В яблоке, в стакане джина, в солнечном свете, в том кто в этот момент рядом. Плавиться в телесных удовольствиях и отпускать свою душу к другим мирам. Просто чувствовать себя, пока возможно. Пока возможно здесь. Использовать этот мир на полную катушку. И позволить ему использовать себя. До последней капли, не храня ничего.

Лучший друг

Thu, 12 Apr 2007 11:18:47 GMT

С фотографии на меня смотрела пергидролевая блондинка. Бывают такие женщины, которые независимо от исходного цвета волос красятся в белый цвет. Она являлась именно такой. У нее были карие глаза и белые волосы.

Неприятно заныло под ребрами. На ней было длинное белое платье и высокие белые перчатки. Но я видела ее насквозь. Это как всегда пришло неожиданно. То есть на этот раз я даже была уверена, что в таком душевном состоянии, у меня ничего не получится. Я даже не хотела, чтобы сейчас что-нибудь получалось. Но... Я снова увидела ее всю и даже больше. Тонкие кости. Узкие и длинные. Ступни 39 размера. Почти полное отсутствие волос на теле. Какие-то монголоидные корни. Была беременна не один раз, не рожала. Коричневые острые соски. Хламидиоз, уреаплазмоз, хронический тонзиллит, веготососудистая дистония. Младшая сестра, отец и мать. Отец умрет в апреле следующего года. Несчастный случай.

- Что скажешь? – спросил он.

- Ну, что скажу... Да, нормально все... Не хуже чем у других. Жить будет. Тебя любит. Ничего особенного.

Бабушка умерла от рака. Вот развилка реальности. Возможно, что в 55 лет и у нее. Но, это можно скорректировать. Истероидные черты. Возможны измены. Возможно, даже уйдет к другому. Но это тоже все не то. Возможно, и не уйдет. А если уйдет, то не раньше чем через 10 лет. Хронический гастрит.

- Слушай, ты когда-нибудь вылечишь свой гастрит, чтобы не передавать его другим людям? И еще к проктологу сходи, у тебя ведь хламидийный простатит, а ты его не лечишь уже столько лет. Хочешь перестать им пользоваться пораньше? – у меня заныл словно от удара затылок, я начала уже злиться. Ничего не могла найти. Ничего чтобы меня успокоило.

Стоп. О чем это я? Так нельзя. Виновата ли эта женщина в том, что во мне нет того, что есть в ней? В том, что мне предпочли ее? В том, что я не могу избавиться от единственного слабого моего места и в том, что живу с постоянной болью в сердце. Но может от этой непреодолимой боли и берет свое начало, тот свет, который дает мне возможность видеть то, что не дано другим людям? Да, нет... Нет во мне ничего хорошего. Нет во мне ничего плохого. Есть создаваемая мною реальность. И реальность, создающая меня. Я ничего не отдаю, а только поглощаю.

Он смотрел на меня как-то виновато. Улыбался. Я закрыла глаза. Искала. Искала. Во мне нет ничего. Все что можно найти, можно найти только извне. Отчего же, все, что я создала, стало так не красиво? Почему мне вдруг начало казаться, что все так уродливо? Есть ли это мое желание или это мне неподвластно? За окном моросил дождь. От монитора лился мягкий желтый свет, играла музыка. Мягкое кресло обнимало мою спину. Свечи. Их лепестки трепетали под дуновением ветерка, влетавшего в комнату через открытую балконную дверь. Голова болела все сильнее. Я ощущала запах паленой резины, но знала, что это только моя галлюцинация. Он этого не чувствовал. Перед глазами поплыли красные круги. Ничего не было.

- Знаешь, мне что-то совсем плохо стало. Тебе лучше уйти, - прошептала я.

- Может тебе помочь? Что надо? Давай я тебе хоть чай заварю? Или что? Ты мне скажи... – он всегда был моим лучшим другом.

- Нет-нет. Просто уйди. Я посплю, и все пройдет. Я перенапряглась.

- Прости, я заставил тебя работать сверхурочно....

- У меня не бывает «урочно» или «неурочно», а тем более для тебя я не работаю, а пытаюсь помочь. Ты же мне очень дорог.

Я наконец-то смогла зацепиться за линию ее судьбы и начала вести ее в будущем. Она тянулась сквозь мои пальцы и я контролировала каждый ее изгиб. Каждый ее день. Я смогла вынести только пол земных года. Боль в груди становилась все нестерпимей и тогда я разорвала нить. Подвела образовавшийся конец к вьющейся серпантином дороге в горах. Там уже в определенный, известный мне день и час в металлическом и каменном месиве обрывались многие линии судеб. Их оборвала не я. Это был всего лишь каннибалистический прием жизни. Но линия той женщины в белом платье тоже теперь должна была оборваться там.

Напряжение в затылке прошло. Дождь закончился. Я легла на кровать. Смотрела в потолок и слушала музыку. Его линия жизни была для меня по-прежнему недоступна. Так же как и многих других. Но я знала, что со временем смогу найти доступ и к ним. По крайней мере, я очень на это надеялась.

На высшем уровне...

Fri, 20 Oct 2006 12:12:50 GMT

Дом был пятиэтажный. Старый. Грязно-желтый. Будто заплаканный. Беззубые пасти подъездов, выдыхали зловоние. Из одной вышли двое.

Они быстро дошли до середины двора и вдруг остановились. Была осень. Осень подкралась и внезапно набросилась на город. Еще вчера ее не было, а сегодня раз, и она накрыла все вокруг. Дул холодный ветер, а люди еще не успели перестроить свое сознание и поэтому были одеты по-летнему. Стояли, ежились. Их обступили наполовину общипанные деревья. Кивали ветками: «Вот вам еще наши желтые ладошки! Берите! Берите!» Но никто не спешил ловить листья и они просто летали и падали на землю. Летали и падали. И опять...
- Какая же ты красивая! - сказал он.
Она усмехнулась. Пожала плечами. Его фраза была более чем неуместна. Нельзя начинать разговор с человеком, которого не видел много лет с такой фразы.
Надо было спросить. Что-то спросить. Поинтересоваться...
И она спросила, -Как ты?
-Я..., - он что-то сказал, но ветер сорвал с его губ слова и унес их. Она ничего не услышала.
- А я думал, что ты не выйдешь замуж...
- Почему?
- Ну, не знаю... Все девчонки замуж повыходили... А про тебя я думал, что ты не выйдешь...
   У него были красные, воспаленные глаза. И запах перегара. Старая клетчатая рубашка, выцветшие, застиранные брюки. Начищенные ботинки. Из кармана рубашки выглядывала пачка беломора.
Он достал папиросу. Закурил. Руки дрожали.
На улице кроме них больше никого не было. От этого как будто становилось еще холоднее.
Они что-то говорили и говорили друг другу. Слова роем вились вокруг них. Дрожали на ветру. Осыпались на землю.
Светская беседа. Ни о чем. О знакомых, о незнакомых. О марках телефонов. Ухудшающемся зрении. Не рожденных детях.
- Зачем ты приходил? - спросила она на конец.
- Я думал ты сидишь в тюрьме, - ответил он.
- В тюрьме? - удивилась она, - За что?
- За убийство. Ты убила меня. И тебя посадили.
- Бред какой-то, - она вздрогнула, - Откуда ты это взял?
- Я встретил... И она мне сказала.
-Когда?
- Ровно год назад. Я сейчас подумал, как же это так... Ведь я же жив, а ты сидишь из-за меня в тюрьме. Так же не должно быть...
Не должно быть. Не должно быть. Она улыбалась. По инерции.
В его руках появился нож. Он сделал шаг ей навстречу и воткнул его ей в грудь. Обнял за плечи:
- Ты дрожишь. Замерз совсем, зверь ты мой, поганый. – он тоже улыбался.- Извини, я не могу тебя хорошо угостить. Денег нет. Вот возьми, купи себе вермут.- он вложил в ее ладонь сто рублей.
Кровь капала на землю. На желтые листья. Некоторые капли уносил ветер. И они летали, словно экзотические ярко-красные насекомые вокруг тех двоих.
   Она кивнула, обняла в ответ тоже. Спустя минуту она уже шла прочь. Нож она выдернула и положила в сумочку. Под ногами приятно шуршали листья. В одном из них она узнала ее вырванный из жизни год. Он был уже совсем сухой, сморщенный, покрытый черными пятнами разложения. Она наступила на него, и он распался в прах.
   И она подумала, что никогда не сможет... Никогда... Простить даже один день... Хотя бы один день того года... Не сможет...

Ты пишешь...

Thu, 19 Oct 2006 11:50:04 GMT

Ты пишешь мне: "Куда пропала?". Я прерываю свое сладкое одиночество и иду к тебе на встречу. Я не хочу, чтобы ты переживал за меня. Не хочу, чтобы ты думал, что я прячусь и прячусь именно от тебя.

Мне трудно объяснить. Но в такие моменты я пытаюсь скрыться не от кого-то извне, а от себя самой. Я знаю, что при встрече с тобой я буду вести себя плохо. Буду бросать тебе в лицо обвинения, в том, что ты уделяешь мне недостаточно внимания. Буду зло шутить и капризничать. Буду уверять тебя, что ты мне что-то должен. Даже не что-то. А все. Ты мне должен все! Именно так я тебе и скажу. Я не буду говорить ничего другого, только хотя бы потому, что у меня не будет в это время никаких других мыслей. Ты будешь отшучиваться, а я буду злиться. Злиться зло. Яростно. Остервенело. И пытаться ужалить тебя, побольнее.

    А потом я буду рассказывать тебе всякие истории, которые вряд ли тебе понравятся. Я их и рассказывать буду для того, чтобы они тебе не понравились, для того чтобы ты расстроился. Чтобы понял, что можешь сейчас же, сию секунду меня потерять безвозвратно. Я начну свой рассказ со слов: «Недавно я ходила на свидание с одним молодым человеком, которого зовут...» Понятно, что тебе совершенно не интересно и неприятно будет это слушать... Ты даже можешь сказать мне что-нибудь резкое. На что я немедленно обижусь, о чем сразу же не премину тебе сообщить. Я обиделась! Скажу я. И начну тебя раздражать. «Да, кто она такая, в конце концов!»: подумаешь ты. «Никто!»: ответишь сам себе. Какая-то истеричная овца, погребенная под тяжестью прожитых лет и плохого опыта. А есть девочки, которым вчера исполнилось двадцать лет и они никогда не звонят сами. Или звонят под милую сердцу мелодию. И с ними приятно общаться, потому что они не под чем еще не погребены и ни чем не обременены.

     И тут я задумаюсь о смысле жизни. И мне станет совсем плохо. Я вспомню, что мне тоже когда-то было двадцать лет. Но то время прошло навсегда. А ничего не изменилось. Лишь количество лет. И не найдены ответы. А только седой волос, вырванный с корнем. И мы никогда больше не будем заниматься любовью в подъездах. Мы будем заниматься сексом в автомобилях и гостиничных номерах. И слушать, слушать милые сердцу мелодии звонков тех, кто не успел поносить пионерские галстуки. А мы с тобой успели. Сломанные цветы, лишенные родины. Зачем-то знающие странные слова «пинк флойд» и «Иисус Христос Суперзвезда», и то, что Эрих Мария Ремарк это мужчина. И еще много-много всего того, что не дает спокойно пребывать в этом мире и от чего так хочется порой уничтожить свой мозг, чтобы перестал думать то, что он думает беспрестанно.

     Ты пишешь: «Куда ты пропала?». Я сижу и думаю, ответить ли тебе... Или остаться пропавшей. Пропавшей без вести, заблудившейся в своем уме. И все же желание не обидеть тебя слабее желания, не быть такой, какой я могу стать, в общении с тобой. И я остаюсь наедине с собой. В двадцать лет это пугало. А сейчас манит. Плыть в своем космосе. Времени остается все меньше и меньше. И уже не хочется заниматься любовью, а хочется заниматься сексом. Легкость и покой. Без всхлипываний: «Я тебя люблю». Это ведь и так понятно.

   Я хочу перечеркнуть все выше написанное. Потому что на самом деле, все можно сказать гораздо проще. Описать мое состояние.
Одной фразой.
Я устала от себя рядом с тобой.
Я устала от себя.
Я устала.
Просто. Мне надо отдохнуть.
И если ты сейчас читаешь это, знай, что это не связанно именно с тобой. Это связано с тем, что с течением времени, мне все тяжелее носить свою маску. Все тяжелее быть погребенной.

И я, конечно, вернусь завтра. Потому, что люблю.

Кто я?

Tue, 19 Sep 2006 13:13:30 GMT

Кто я?

Набор мыслей-слов, от перестановки которых бывает весело, бывает грустно, а бывает никак. А откуда взялись эти слова и кто объяснил мне их смысл? Родители, общество, время, в котором я нахожусь. Но зачем? И верно ли они сами их понимали и понимают? Для чего существуют «любовь», «гордость», «ненависть», например. И почему от них может быть больно, а может быть хорошо, а может быть безразлично? И если мне не нравится их наполнение, которым я обладаю, значит, я вступаю со словами в конфликт, а если так, то я – это уже не слова и не их сочетания...
Кто я?
Желания? Желания, идущие от тела? Тело хочет есть, спать, быть в тепле, двигаться, заниматься сексом. А если мне сейчас, в данный момент очень хочется спать, но я не могу себе этого позволить, я вступаю со своим телом в конфликт. Я борюсь со своими желаниями, а значит, ни мое тело, ни его желания, это не я.
Кто я?
Мои чувства... Мои ощущения... Откуда они берут свое начало? И почему многие из них мне просто не нужны. И я избавляюсь от них. И, значит, чувства – это не я.
Кто я?
Если я могу представить себе, что возможно уничтожить в один момент все свои мысли, слова, желания, чувства. Кем я окажусь тогда? Кого я постигну?
И существую ли я вообще?
Если все, что я вижу сейчас в себе, все же не я...

Твоя бесконечность

Tue, 19 Sep 2006 10:42:27 GMT

Ты помнишь себя, начиная, пожалуй, с полутора лет. Ну, уж с двух, это точно. Обрывки воспоминаний в полутьме и с другой точки в пространстве, ведь рост твой с того времени заметно изменился.

Беспредельное отчаяние и веселье. Откуда это уже тогда брало в тебе начало? Какие корни имело? Появился ли ты на этот свет «чистым листом» или пришел, имея опыт? Этого ты точно уже никогда не узнаешь. Не сможешь вспомнить. А ведь когда-то, судя по всему, знал. Но забыл, погребенный под тяжестью новых впечатлений. И, что странно, и в два года, и в пять лет, и в семь, и в пятнадцать и двадцать, ты всегда ощущал себя одинаково. Твое собственное внутреннее ощущение себя, с течением времени, не изменилось. А снаружи? Каким ты себя представляешь? Почему порой в недоумении смотришь на свое отражение в зеркале и на свои многочисленные фотографии? Почему иногда на время забываешь, как именно ты выглядишь? Ты ведь знаешь, что это очень значительно, какое твое тело в этом мире, но время от времени представляешь себя иначе, теряя ощущение этой жизни и, погружаясь в иную действительность.
И вот тебе уже «под тридцать». А кто ты сейчас? Ты остался таким же, каким был на протяжении своих двадцати с лишним лет. Ничего не изменилось, поменялось лишь какое-то абстрактное числительное, и все. И, наверно, по этой причине ты летишь сейчас по трассе, намного превышая скорость, под проливным дождем, ночью, по встречной полосе, куришь и слушаешь музыку. И рядом с тобой сидит кто-то, кому уже тоже «под тридцать». И вам не страшно. Не страшно, потому что вы уже знаете, что ничего не меняется. Не меняется твое ощущение себя и твое ощущение этого мира. А если ничего не меняется, то вам, возможно, уже «под сто тысяч» и впереди обычная бесконечность, которую ничто не сможет остановить. Даже, уснувший водитель, мчащийся вам на встречу под проливным дождем, ночью, по безымянной трассе. И самая большая авантюра это думать и чувствовать, то, что ты позволяешь себе думать и чувствовать, пытаясь понять свою бесконечность. И совершенно не важно, «под сколько» тебе будет тогда, когда ты начнешь видеть себя в зеркале абсолютно другим. Абсолютно. Ты понимаешь, о чем я говорю? Абсолютно... Все равно ты будешь ощущать себя так же, как сейчас и так же как двадцать четыре года назад. Как сто тысяч... И, возможно, бесконечно, неизмеримо давно...

Мне пятнадцать, блин... ))))

Thu, 14 Sep 2006 10:25:41 GMT

Небо серо-голубое,
В небе огненное око,
Ты идешь, купаясь в ветре,
Ты идешь, а я стою...

И смотрю я на окурок,
Кем-то брошенный небрежно,
На душе такая радость...
Или гадость? Не пойму...
Я тебя люблю немножко..
Как увижу, погружаться начинаю я в нирвану:
Состояние блаженства,
Чувство солнечного братства,
Мое сердце раздирает...
Небо мутное такое,
Как немытое стекло,
Звезд за ним совсем не видно,
Но мне как-то все равно...
Небо хмурое такое,
Что и я сержусь немного,
На себя! А на кого же?
Понимать я начинаю, что меня ты ненавидишь...
Небо теплое такое...
Жаль, что ты его не видишь...

Просто прекрасный день...

Wed, 13 Sep 2006 11:21:01 GMT

Бывают такие дни... Такие чудесные, солнечные, осенние дни, когда воздух прозрачен, спокоен и по-хрустальному звонок. А небо такое голубое, что невозможно долго смотреть на его яркий цвет. И холодно. Так холодно, что приходится впервые после лета достать из шкафа и одеть свою прошлогоднюю демисезонную куртку или пальто. И в его кармане обнаружить горсть мелочи и улыбнуться своей неискоренимой безалаберности.

И вот ты выходишь на улицу и идешь в ласковой светлой тишине на остановку или на стоянку или в гараж. Какая в принципе разница, дело все в том, что тебе надо сейчас куда-то ехать. Ехать по своему, внезапно ставшему красивым городу. А пока ты идешь, ты вспоминаешь, что когда-то: десять, двенадцать, пятнадцать или двадцать лет назад, точно в такой же прекрасный осенний день, ты шел по совершенной другой улице, в другом городе в школу. Тебе было всего четырнадцать лет. Ты шел, затаив дыхание, слушая стук своего трепетного сердца, потому что за тобою, прямо за твоей спиной, всего в трех шагах от тебя, шла твоя любовь. Твоя первая, и вероятно последняя, бескорыстная, обжигающая, чистая, как такой осенний день, любовь. И ты вспоминаешь этого человека и думаешь о том, где он сейчас и что с ним. И на волне осколков тех нежных воспоминаний тебе представляется, что все у него хорошо, что он имеет все то, что хотел и что он счастлив. Ведь не может быть по-другому! Первая любовь не может спиться, не может сидеть в тюрьме, не может нелепо погибнуть. Она может быть только счастлива и жить всегда. Всегда...
И вот уже ты едешь по своим взрослым делам, а в голове твоей звучит песня Лу Рида «Прекрасный день». Ведь она вспоминается тебе уже много лет в такие, именно такие волшебные осенние дни. Ты щуришься на солнце, которое совсем недавно было летним, но у тебя нет сожалений по этому поводу, и думаешь о том, что у тебя еще совершенно нет сегодня желания общаться с людьми. Даже просто разговаривать. Абсолютно ни с кем. Ты опасаешься, что кто-нибудь может нарушить твое душевное равновесие, а оно так дорого тебе. И ты отключаешь свой телефон. И придя на работу (ну, или туда, куда ты держал путь), ты ограничиваешься с окружающими отрешенным «здравствуйте», и сев на свое рабочее место, не смотришь почту, как ты делаешь это на протяжении многих лет, каждое утро, не включаешь «асю», а берешь чистую тетрадь и пишешь, пишешь, пишешь в нее все о чем думаешь сейчас. Пишешь взволнованно, как когда-то десять, двенадцать, пятнадцать или двадцать лет назад в свой дневник. И слушаешь того же Лу Рида. Пишешь и слушаешь. И понимаешь, что вопреки своим обычным высказываниям, ты все таки любишь осень, а не только лето и зиму за их определенность. И любишь ты осень именно за такие холодные солнечные дни, когда совсем не страшно быть одному. Когда понимаешь, что весь этот мир заключен именно в тебе. Что именно твоей фантазии он является плодом. И что ты заключен в этом мире пока. Пока – значит временно. Значит, когда-нибудь жизнь твоя оборвется. И вместе с ней исчезнет весь этот бушующий мир. И теперь ты можешь с полной уверенностью сказать, что это произойдет именно в такой холодный и солнечный осенний день...

История О.

Wed, 13 Sep 2006 05:03:16 GMT

Однажды морозным зимним вечером, я ужинала в кафе, и ко мне за столик подсел незнакомый господин. У него были черные волосы и карие глаза. И потому, как вели себя кисти его рук, было понятно, что он уверен в себе и обладает несомненной мужской силой, высшей пробы. Его длинные пальцы держали сигару так, будто это была маленькая женщина, и он хотел, чтобы она достигла оргазма. Я не имела привычки знакомиться ни в кафе, ни на улице, но его мягкий голос, проник в мой мозг и заставил меня на этот раз изменить своим убеждениям.

Он сказал: «Юная леди, я хотел бы провести этот вечер с вами. Я знаю, что Вы замужем, но и так же я знаю, что летом Вы не носите нижнее белье под одеждой и что от этих слов, Ваша жемчужина налилась теплом…» В этот момент я трогала жемчужную серьгу в своем ухе, и мне стало немного неловко, от того, как верно, понял меня этот таинственный господин. Мы говорили, будто были давно знакомы, и иногда я смеялась так громко, что на нас оборачивались люди, сидящие за соседними столиками. «Как же Вас зовут, прекрасная незнакомка с выразительными глазами?»: спросил он. И я ответила: «О.»
    «Очень рад, что я не ошибся и предугадал, что Вы тезка героини истории, описанной в одной из моих любимых книг. Это добрый знак.»: сказал он, улыбаясь. И я заметила, что его левый глаз немного косит, и поняла, что его желание смотрит на меня, спрятавшись в его зрачках, и почувствовала, как оно сжало мои соски. И потом весь вечер оно то, сжимало их, то отпускало ненадолго, так чтобы груди мои были все время в напряжении, но не могли бы насытиться. И я ощутила, как в сердце моем пророс огненный цветок, который пустил свои корни в сторону моей головы, а бутон рос внутри меня в сторону моего междуножья.
      В конце нашего совместного ужина мы ели один сладкий комплимент на двоих: я съела взбитые сливки, а он всю шоколадную горошину. И он сказал: «Юная леди, мне так хорошо с Вами, я приглашаю Вас, продолжить наше знакомство у меня дома.» Мы ехали молча. И только единожды он прервал молчание, чтобы удивить меня: «Вот тот тополь, под которым мы занимались с Вами любовью много лет назад.» Я посмотрела на него, и на мгновение мне показалось, в отсвете фар встречных машин, он стал похож на кого-то, кого я знала, но кого успела забыть. Но мгновение прошло, и осталось только удивление от непонимания фразы, сказанной им. У него дома сначала, он налил мне бокал красного вина, а когда я его выпила, он дал мне несколько вещей и велел переодеться в них. Это были черные чулки, черные туфли на металлических шпильках, белый короткий кружевной передник, сродни тем, которые носят официантки в дорогих ресторанах, черный кожаный ошейник с серебряными шипами. Когда я все это одела и предстала перед ним, вожделение настолько опьянило меня, что было трудно удерживать равновесие на высоких каблуках.
   «Вот видишь, я сохранил все твои вещи, которые ты у меня оставила.»: сказал господин. Но у меня уже не было сил удивляться. И тогда он подвел меня к дубовому обеденному столу, стоящему посредине комнаты и, посадив меня на его край, овладел мною. Я, словно бы оказалась вместе с ним в параллельном мире, где были чувства, но не было времени, были наслаждения, но не было возможности утолить свои желания, ибо на место исполненных желаний приходили новые, еще более дикие и прекрасные, и все повторялось вновь, но ничего не могло быть дважды. Я подчинялась своему господину беспрекословно. Я покрасила свои соски алой матовой помадой, я выбрила свой лобок, я приносила ему еду на серебряном подносе, когда он пожелал трапезничать, по одному его слову. И наш сладострастный танец, казалось, не мог уже закончиться никогда. Он оплетал меня цепями, связывая мое тело так, что я начинала чувствовать дыхание моей смерти. Он наказывал меня за все то зло, которое я успела совершить в своей жизни, и которое мне совершить еще предстояло, и моя спина и ягодицы были покрыты поцелуями его кожаной плетки. Никогда я не испытывала такого наслаждения, да и не предполагала, что могу его испытать таким образом. Сколько раз тело мое содрогалось в оргазме, но усталость не наступала, а желания становились все более изощренными и неудержимыми. И мы воплощали их все. Все, без исключения, потому что больше не было ни хорошего, ни плохого. Не было стеснения, не было стыда, не было вины. Были только мы двое. Наши бездонные души, пьющие друг друга по капле и наши прекрасные горячие тела…
   Так прошло несколько дней. Мы были заперты в его доме, и никуда не выходили. «Я хочу, чтобы на теле твоем был вечный знак, о том, что ты принадлежишь мне. Чтобы каждый, кто будет любить тебя, знал обо мне и о наших с тобой чувствах.»: сказал мой господин. «Я тоже хотела бы иметь на своем теле такой знак.»: ответила я. И тогда, из шкатулки обитой красным бархатом и закрывающейся на семь ключей, он достал отлитую из железа печать с деревянной рукояткой. Взгляды наши сошлись на печати, являвшей собой древний знак, значение которого было утеряно в тысячелетиях его существованиях, но ясно было, что это один из лучей света идущего от творца. Мы смотрели на печать и от наших, горящих желанием глаз, она начала раскаляться. И когда она стала белой, мой господин приложил ее к моей коже на внутренней стороне правого бедра, в близости от моего истекающего страстью лона. Какая это была боль! Я думала, что потеряю сознание, но в тоже время она была такой сладкой. Век принадлежать ему, быть всегда его собственностью. Эта мысль была прекрасна, как райская птица. «Мой господин, я хотела бы знать твое имя, чтобы больше никогда не выпустить тебя из своего сердца!»: шептала я ему и между слов прикасалась языком к его горячим, сухим губам. И как только он набрал в легкие воздух, чтобы произнести ответ, перед глазами моими все померкло, и я перестала существовать.
   Я открыла глаза, и обнаружила себя дома, в своей постели. Все оказалось лишь сном, от которого внизу моего живота пульсировало приятное тепло. Я встала и, подойдя к зеркалу, посмотрела на свое обнаженное тело. И когда я хотела сделать от него шаг, я вдруг заметила, что на внутренней стороне моего правого бедра горит на коже одна единственная буква. То была буква «А».

Части бытия

Thu, 27 Apr 2006 06:47:47 GMT

Подруга сказала, что организует все сама, и помогать ей не надо. Это было к лучшему, так как мне не пришлось ей отказывать в помощи и пытаться объяснить, почему и чем я буду занята. Просто она бы не поняла, зачем меня вызвал специалист по неопознанным трупам. Да, и вообще, у меня не было желания говорить на эту тему, с кем бы то ни было. Но лгать, тоже очень не хотелось. Особенно ей.

У специалиста была веселая фамилия. Вайланд. Пока я к нему ехала, я все время повторяла в уме: «вайланд, вайланд...». Потому что боялась, что на КПП скажу: «Меня вызывал к себе Воланд.» Неопознанные трупы, Воланд. Мистические совпадения, сбывающиеся сны. Только бы мне не пришлось рассматривать очень страшные фотографии. Пусть те, кто на них запечатлены, если и будут со следами разложения, то, с весьма незначительными, а то с моей впечатлительностью, как я буду потом избавляться от их образов, которые будут меня преследовать? А они, конечно, преследовать меня будут, я же себя знаю! Вайланда на месте не было. «Ждите, он на планерке». И зачем я ехала к нему так рано? И зачем он сам назначил мне такое время? Специалист. Я ждала.
Время текло медленно, потому что было неприятно ждать неприятной беседы, в обществе неприятных людей. Вот стоят рядом со мной представители моего биологического вида, чего-то ждут. Почему они здесь? Да потому что у них тоже, если уж не жизненная трагедия, так какая-нибудь мелкая бытовая драма произошла и теперь третьи, посторонние им люди проводят разбирательства по их делам, дознания, опознания, выбивают признания и берут показания. И я. И я теперь тоже часть этой стороны жизни. Как-то так получилось, что я ею стала. Как-то так. Глупо, конечно, но ничего не изменишь. Он мне мешал. Он всем мешал. Даже себе. Но в минуту отчаяния: «Прости!» И слезы по щекам. Как страшно, когда плачет мужчина! Как страшно поставить на себе крест! И нет пути назад. Необратимость ходит рука об руку со смертью.
Сесть некуда, прислониться не к чему, в туалет сходить невозможно, так как он в запретной зоне, а очень хочется сделать все вышеперечисленное, чтобы хотя бы так ускорить ход времени. А у подруги сегодня день рождения. Она хлопочет, готовиться к приходу гостей. И надо бы мне ей было помочь, да только приходится стоять рядом с плачущей женщиной и чешущимся наркоманом, в ожидании демонстрации мне неопознанных трупов.
Вайланд оказался симпатичным светловолосым мужчиной с пронзительно голубыми глазами. Он провел меня к себе в кабинет, и как только я перешагнула его порог, он стал обращаться ко мне на «ты». Это «ты» от постороннего человека, резало слух, но я знала, что в их профессии так положено и решила не обращать внимание. Вроде как мы с ним давно знакомы, поэтому и «ты», внушила я себе, чтобы перестать нервничать.
- Сначала мы с тобой заполним одну форму, - сказал он, доставая из стола казенные бланки. Он читал мне вопросы, напечатанные на листках, и сам отмечал мои ответы.
- Цвет глаз: карие, серые, голубые, зеленые?...
- Серые.
- Ага, серые... Так... Форма глаз: круглые, миндалевидные...., - читал он.
- Дайте мне посмотреть, что там у вас нарисовано, - говорила я, - Мне будет проще выбрать. Да... Тогда вот такие. Круглые, то есть.
Он читал дальше. И все чаще я затруднялась с ответом и просила показать мне образцы, изображенные на тех бланках.
- Форма носа...
И кто придумал задавать такие вопросы? Я про себя то не знаю, какая у меня форма носа. Попробуй тут про другого человека вспомнить, как выглядит его нос.
«Когда же это кончится?»: думала я. Но, это все продолжалось и продолжалось, а нервное напряжение все росло внутри меня, и казалось, что скоро я не смогу держать себя в руках и закричу. Просто закричу дурным голосом: «А-а-а-а-а!». И швырну в лицо Вайланда дырокол. А что будет после этого, я не успела себе представить, так как он сказал:
- Так, а теперь посмотри фотографии, - и положил передо мной одну.
Фотография была черно-белая. Какие-то кусты, похоже, в лесополосе, и в них лежит человек на спине, с ногами, согнутыми в коленях. Шел человек, шел, по лесу. Устал и прилег отдохнуть. Лежит, отдыхает. А его взяли и сфотографировали. И я теперь смотрю на его фотографию и думаю: «Хорошо, что черно-белая. Да, а в кино трупы страшнее. Трупы. Трупы. Это же чья-то смерть. Но почему-то меня это совсем не пугает. Куда подевалась моя впечатлительность?»
- Нет, - сказала я Вайланду. И он выложил еще одну. На ней было одно лицо. Опухшее, с открытым ртом, так, что были видны черные зубы. На лице было несколько муравьев и маленьких соломинок. Муравьи ели это лицо. Но это уже было лицо не человека. Это было лицо тела без души. Просто тела. Лицо куска гниющего мяса. И все. Как трухлявый пень. Он же не вызывает у вас никаких эмоций. Хотя его можно бы было назвать лицом трупа дерева. Но это просто трухлявый пень! И его тоже едят муравьи.
- Нет, - мне даже не пришлось лгать, и от этого стало немного спокойнее на душе.
- Тогда все. До свидания!
- Прощайте, - попыталась я съязвить.
Вайланд вышел со мной в коридор и вдруг как-то очень тихо сказал:
- Хотели бы проверить тебя на детекторе лжи. Через месяц пришлем тебе повестку.
Сердце екнуло в груди, представилась тюремная камера, как кадр из какого-то документального фильма и нахлынул страх, что детектор лжи мне обмануть не удастся, и что этот предстоящий месяц будет последним месяцем моей жизни. Потому, что я не смогу быть там. Точно. Не смогу. И придется воспользоваться тем выходом, который всегда есть в запасе. Есть у всех. И всегда.
Я вернулась домой. Подруга уже почти все приготовила. А через два часа пришли гости. И было так искренне весело. Я выпила намного больше своей нормы. И когда гости ушли, я мыла посуду под музыку Чайковского и рыдала. Мыла и рыдала. Вся моя жизнь, какая она была, проходила перед моими глазами. И так много оказалось в ней хорошего, что было безумно больно представить, что когда-нибудь, может даже через месяц, мне предстоит с ней расстаться. Месяц! Ведь это так мало!
Когда грязная посуда закончилась и иссякла жалость к себе. И когда жесткое опьянение начало немного отпускать меня из своих объятий, я погасила свет во всем доме и легла в постель. Подруга уже спала. Конечно, ведь она так устала сегодня! Я обняла ее и уткнулась лицом в ее прокуренные волосы. И не было человека в этом мире в тот момент счастливее меня. "

ПМС (ода моим гормонам)

Wed, 26 Apr 2006 12:58:56 GMT

Почему же он не звонит? К черту эти сотовые телефоны, так и тянет самой набрать его номер... Или сообщение послать... Вообще это скорей его надо послать, а не сообщение ему. А вдруг нет? А вдруг да? Как не хочется вновь оказаться дурой, пусть уж лучше он будет дураком... Звони же, дурак, ну, звони! Посылаю мысленные импульсы... Ти-ши-на! Импульсы что ли не доходят, или доходят, но не туда? А если бы у меня не было сотового, было бы спокойнее сейчас, ни от кого бы я не ждала звонка, и никому не тянуло бы позвонить...

-Алло!
-Привет! Это я! - «Сама, дура, взяла и позвонила. Овца». Внутренне сжимаюсь.
-Хорошо, что ты позвонила. Сегодня ничего не получится, я тут приболел, немного...
-Что с тобой, зайчик?- сжимаюсь еще больше. Зря я позвонила сама, он просто не хочет сегодня меня видеть. Может, хочет видеть кого-то другого? А я как всегда – дура! Не надо было...
-У меня температура тридцать восемь, грипп, наверное. Лежу пластом. Жаль, что не получилось сегодня встретиться.
- Ладно, выздоравливай скорее! Целую!
Ха! Ну, что я говорила? Козел он. И больше никто! Болеет он. Почему я ни разу не болела? Почему откладывала все свои дела, если он предлагал встретиться? Да, пошел он! А я пойду сейчас тоже. Погуляю. В клуб. С Сережкой. Сережка, друг сердечный, надеюсь, тебе тоже нечем сегодня заняться?
-Лель, конечно! Через час за тобой заеду!
Вот в кого надо влюбиться: в Сережку. Но не получается, увы. И умный, и милый, и веселый, и надежный. Но сердце тупо молчит и даже поцелуй не вызывает никаких эмоций. Проклятые феромоны! Или как их там? Гормоны, мать их за ногу! А зато к этому козлику-зайчику, их прямо таки влечет и тянет. Не-на-ви-жу! И потом говорят: «Женщины такие загадочные существа!». Ага, загадочные, от слова «гад»! Я прямо таки чувствую, как гормоны в моей крови мною управляют, выкручивают, выворачивают. Все же просто, как дважды два: хочу-не хочу. Но мы люди, мы человеки! У нас сознание видишь ли откуда-то взялось, мораль появилась! Это порядочно, то не порядочно... Это достойно, то не достойно... Поэтому и слезы, и мозги лихорадочно находят варианты поведения не идущие в разрез с желаниями гормонов и повелениями морали. Да, а потом: «Загадка! Женщина загадка!». Чушь это все собачья! Хочу к своему зайчику в постель, лечить его своим гибким телом, но пойду, напьюсь в клубе с Лешкой, лишь бы только не думать больше, о том, какая я дура! Стыдно. Стыдно мне, и мерзко.
Музыка грохочет. Люди пляшут. Ве-се-ло! А мы сидим, пьем, бутылку водки на двоих. И суши едим. И все легче становиться на душе. И нежность поднимается с ее глубин. А может и правда он болеет? Лежит, зайчик, плохо ему. Никто ему даже чай не заварит, бульончику не нальет. А ему то жарко, то знобит, суставы ломит, голова болит. Бе-днень-кий! И если бы он узнал, что я сейчас сижу с мужиком (пусть даже просто приятелем) в клубе, пью водку, то ему бы это очень бы не понравилось. Это мягко сказано. Он ведь такого от меня, ну никак не ожидает, ведь я для него самая нежная, самая верная ,самая красивая, самая страстная. А я на самом деле, просто ду-ра! Мне человек сказал, что болеет, а я про него подумала, что он козел. Где логика? Скажите мне. Гормоны проклятые, так и издеваются надо мной!
-Алло!
-Алло! Это я! - виновато улыбаюсь. Надо же пол бутылки водки выпила, а голос, как у трезвой! Или мне это только кажется? Может на самом деле я сейчас буроблю? Ах, дура я, дура! Зачем я ему звоню? Сдаю себя по полной программе. Сама же...
- Я тебя не разбудила?
- Я спать не могу, меня всего колбасит. Лежу, телевизор смотрю. А ты чего не спишь в два часа ночи?
- По тебе соскучилась! Можно я к тебе сейчас приеду?
- Если не боишься заразиться, буду рад! - голос у него такой теплый и родной, что мне становиться жаль, что я так плохо о нем успела подумать и уже успела ему отомстить. За что я мстила то? Ну, сказано же, ду-ра!
И я прощаюсь с Сережкой, и иду ловлю такси и еду к нему. И он не замечает, что я пьяна, потому что сам как пьяный от высокой температуры. А потом мы еще больше пьянеем в постели. И тело у него такое горячее-горячее. И запах его кожи, такой приятный, что хочется быть рядом с ним всегда. Но я знаю, что это пройдет, и снова я буду страдать, страдать мучительно, и будто бы без оснований, не в силах с собой совладать. Потому что у меня ПМС. Потому что гормоны...

Без жизни

Thu, 23 Mar 2006 06:34:14 GMT

Небо низкое и серое, как потолок больничной палаты. Идет дождь. Нет, не дождь. Дождь это слишком громко сказано. Это даже комплимент для того атмосферного явления, которое пытается размазать мой макияж по лицу, испортить мою прическу, залезть мне за шиворот. Да уж, шиворот. Шиворот навыворот. Мерзко.

На душе. И в окружающей среде. Рядом со мной стоят люди. Они едут на работу. Они держат над собой зонты. Но никому из них нет дела до меня, вместе с моей размокающей прической и возможным воспалением легких в недалеком будущем. Может же хоть кто-нибудь из них предложить мне место под своим зонтом? Ведь от них ничего не убудет от этого. Вот, например, этот мужчина в черном пальто… Может же он проявить немного доброты и закрыть меня от этого липкого влажного холода, пробирающего насквозь? Но он и не видит меня вовсе. У него между прочим семь утра, а впереди ничего приятного, так, давка в транспорте, работа, обеденный перерыв, проведенный с любовницей, опять давка, дом, наполненный чужими людьми – детьми и женой, уже не радующий, а скорее по инерции, и еще из-за того, что некуда ему больше деваться, да и нет сил, а надо еще дожить эти… Сколько? Сколько же ему еще предстоит жить в этом мире? Ах, лучше и не думать… И мне тоже, лучше не думать. Ведь это так больно, когда начинаешь чувствовать себя, осознавать, но находиться в растерянности… Голова болит, во рту пересохло. Пить надо меньше, и меньше петь в караоке. Надо начать вести здоровый образ жизни. Заниматься спортом, бросить курить… Но для чего? И кому это надо? Ну, где же этот второй троллейбус? Сейчас упаду прямо в лужу, на желтые, подгнившие листья, буду лежать без сознания, и тогда может быть, кто-нибудь подойдет и скажет: «А пальто, то у нее дорогое. Жалко пальто… Как его теперь отстираешь?».
- Ну, привет!- услышала я приятный баритон и вздрогнула от неожиданности.
Он стоял на проезжей части, прямо передо мной и смотрел на меня своим правым черным глазом. Лукавым таким. С издевкой смотрел. Не просто так.
- Садись, подвезу! Куда тебе там? - продолжил он беседу со мной.
Я оглянулась в недоумении вокруг себя, но не увидела на лицах, стоящих рядом со мной людей ни удивления, ни страха. Как будто это было в порядке вещей на этой остановке…
- Я тебе говорю, хватит озираться! - в раздражении он топнул копытом.
- Куда едешь то? - он повернул ко мне свое лицо, и его серебряный рог оказался нацеленным на середину моего лба.
- На улицу Мазлумова, - ответила я и удивилась тому, что так непринужденно могу вести беседу с белым единорогом.
- Мазлумова-Фазлумова! Не робей детка, быстро бежать не буду! - улыбнулся он мне.
Я смотрела на его бока, обтянутые белой шелковой кожей, под которой видны были вены и при каждом его движении, буграми перекатывались мышцы. Дождь усилился и по его коже, будто она была покрыта лаком, скатывались большие капли, которые испарялись, сорвавшись с его тела не успев долететь до земли. Я смотрела на него, и меня сжало в тиски желание дотронуться, ощутить его тепло. Будто он был моим старым любовником, вернувшимся ко мне в образе хорошего друга.
Как замечательно, когда знаешь, что больше нечего терять, что нет страха, ощутить боль от потери, что есть свобода выбора, что всегда в твоем распоряжении открытая дверь, в которую можно уйти. Я вцепилась руками в его густую белую гриву, и он пошел, пошел так легко и ровно, что можно было и не держаться. Но так приятно было ощущение его волос в моих ладонях, что, казалось, ничто уже не смогло бы заставить меня разжать пальцы. Из ноздрей его вырывался пар его дыхания, он окутывал меня нежным туманом, который кружил мне голову. Единорог вез меня по улицам города. Красно-желтые листья устилали наш путь, автомобили и пешеходы уступали нам дорогу. И не было больше удивления, так как именно так, все и должно было быть.
Он привез меня на пустынную набережную и сбросил на землю. Я больно ударилась. Пальто было безнадежно испорчено, стерта об асфальт левая ладонь.
- Почему?- спросила я.
- Потому. Подумай, детка, сама. Я же тебе не справочное бюро!- он злился, и глаза его налились кровью.
-Через пятнадцать минут мне надо быть на улице Мазлумова, - начала я возмущаться, но единорог фыркнул так свирепо, что я осеклась. Мы стояли друг напротив друга, ласкаемые холодной ладонью серого неба. Рядом билась о бетонные плиты черная вода, так неистово, что казалось, она хочет подняться к нам, чтобы омыть наши ноги. Я догадывалась, но боялась поверить и произнести вслух последнее слово, которое ждал от меня мой белоснежный спутник. Мне было холодно, тело болело, кружилась голова, и сердце в груди билось тошнотворно, не ровно, прыгая, будто железный шар, на хрустале моей души, но не было сил и смелости со всем этим расстаться.
- Времени нет, - зарычал единорог, и приблизился ко мне, так, что острие его рога, коснулось середины моего лба. И у меня перехватило дыхание.
- Вот и все, - сказал он нежно и сделал еще, всего один шаг навстречу ко мне. И я увидела, что его рог это закрученная спиралью галактика. Я плыла по ней, в бесконечной пустоте, среди звезд. И мне было так хорошо, как никогда еще не было.